Архив метки: любовь



Песнь невинности! Псковские подростки

И спросила я подругу:
— А он тебя убьет, если ты попросишь?!
—Нет.
— А ты?
— Нет!
— Это и есть опыт. Когда знаешь, что все решаемо, что жизнь длинна и прекрасна, и можно изменить все, кроме смерти!

Другой френд мой написал «Жизнь кончилась не успев начаться». Может это была и короткая жизнь, но в ней была любовь и ответственность за свой выбор. А правильный или не правильный не мне судить.

«Потому что у куклы лицо в улыбке,
мы, смеясь, свои совершим ошибки.
И тогда живущие на покое
мудрецы нам скажут, что жизнь такое». (И. Бродский)

 

Не говори «Любовь»

Не говори:»Любовь»
И не влезай — убьёт.
Есть лишь покой
И воля. Остальное — за борт.
Рукописи все сжечь!
Пылает последний мост.
Есть лишь мечта и меч.
Остальное пройдет.



Имярек

Думаешь можно меня забыть?
Стереть из памяти, не вспоминать,
Не писать ни стихов, ни писем и не звонить,
И даже имени не упоминать,
Не ставить ни за здравие, ни за упокой,
В толпе прохожих не узнавать,
Ни в Гугл, ни в Яндекс не отправлять запрос,
На ромашке тоненькой не гадать,
Не гадать, не загадывать на звезду,
Не считать ку-ку по утру в бору,
Ни в бреду, ни во сне, и ни наяву
Не звать, потому что приду,
И что мое все равно возьму.

Так может выйдешь меня встречать?
Отложишь доспехи, успехи, дела,
Поцелуешь, вспомнишь, как горяча,
И спросишь ласково: «Где была?»

И почувствуешь, как закипает кровь,
Как разрывается сердце, что не стерпеть.
Одни говорят: мое имя Любовь,
А другие — Смерть.

Что ж, когда навстречу ко мне пойдешь,
Когда узнаешь меня из всех,
Решай, как ты меня назовешь
Ласковым прозвищем, имярек.



«Алхимическая измена». zhelanny

Рисунок С. Лунина
Рисунок С. Лунина

Среди многих замечательных стихов Елены Заславской, с которыми я имел удовольствие ознакомиться в последнее время, было одно стихотворение, которое называется «Век Носферату». Оно показалось мне весьма неоднозначным в смысловом плане. Попробую дать свой вариант трактовки.

Стихотворение имеет дуальную композицию: оно разбито на десять строф, которые относятся попеременно к нелюбимому мужу (буду называть его данным женой прозвищем – Носферату) и любовнику (Фаринелли). Строфа, полная отвращения чередуется со строфой, полной нежности. Внимательно читая, можно увидеть, как перекликаются друг с другом различные аспекты этих двух персонажей.

Имена: Фаринелли и Носферату.
Профессии: певец и шахтер.
Воплощения: ласточка и вампир.
Стихии: небо и подземелье.
Голоса: божественное сопрано и медвежье рычанье.
Художественные жанры: опера и порно.
Географические привязки: Болонья (Европа) и Краснодон (Донбасс).
Сущности: духовная и материальная.

Интересно, что, несмотря на столь полную противоположность, есть одна черта, их объединяющая: оба они, каждый по-своему, мертвы – и в то же время бессмертны.
Носферату — труп? По определению жены, он – вампир. Бессмертный вампир.
Фаринелли — человек? Увы, но он уже давно только голос. Бессмертный голос.
Однако вампир – сверхвитален, а от голоса умершего кастрата можно забеременеть. Каждый из персонажей по-своему парадоксален.
Вот как описывается этот несчастливый брак:

Страшнее чем нож в бок,
Когда на тебе Он взмок,
А для тебя – лишь долг.

Он меня по-стахановски:
Свыше нормы,
Будто тело мое – порода.

То, что делает брутальный шахтер, называется уестествление. В данном случае это слово надо понимать не только как «сношение», но и буквально — «приведение к естеству», «унижение до уровня природы». Связь эта для женщины – унизительна, и опять буквально: ее принижает к земле, царству Носферату и источнику его сил. К той самой земле, из которой была вынута вскормившая его порода. Вот, кстати, одна из этих знаменитых терриконовых сисек:

Итак, имеем: с одной стороны – прекрасный «век кастратов», ушедший в небытие; с другой стороны – нынешний «век Носферату», который «страшнее, чем нож в бок». Как тут не вспомнить мадам Забужко: «украинский выбор — это выбор между небытием и бытием, которое убивает». Вообще, стихотворение Елены заметно перекликается с «Полевыми исследованиями украинского секса». Героине Забужко тоже на сюжетном пути постоянно встречаются (цитирую одну рецензию) «мужчины из низшей касты — жлобы, украинская разновидность homo soveticus, которые и говорят исключительно по-русски < …>, и никакой проблематикой особенно не загружены (изнасиловать, правда, могут, даже по телефону), и вообще — жизнью довольны “на все сто”».

И наконец, из уст героини имеем откровенное:

А здесь все пропахло совком
И потрахано молью
И все же Европа.
А значит свободной
Быть модно

«Пропахло совком» — или, как выразился интеллектуальный лидер оранжизма Юрий Андрухович, «мы в нашей стране заражены Россией».

Если мы учтем символизм прозвучавшей в стихе географии, а также примем гипотезу, что безымянная лирическая героиня стихотворения отождествляется с Украиной (или с ее частью), то получим следующее: Украина изменяет своей опостылевшей природной сущности с Духом Свободы европейского происхождения.

***

Изложение стиха предельно субъективно, и интересно поразмыслить, что же находится за гранью этой субъективности. Я попробую сделать скидку на особенности восприятия лирической героини и задамся крамольным вопросом – может, дело обстоит намного проще, чем она излагает?

Разве Носферату – злодей? Даже по словам его жены ясно, что – ничуть. Он низменный, грубый, «чокнутый», вечно голодный мужик. Просто он нелюбим. Вместо того чтобы радоваться избытку его жизненных сил, жена страдает от банальной несовместимости. Причина ее – в принадлежности супругов к разным социальным классам. Он – пролетарий и мужлан, она – интеллектуалка и тянется к изящному и творческому.

На самом ли деле Носферату – вампир? Да полноте. Это – не более чем прозвище от «любящей» супруги. Женщина попроще сказала бы: «кровосос проклятый». Однако, руководствуясь внешним сходством, наша героиня не замечает сущностной разницы. Ведь шахтер и вампир метафизически противоположны. Вампир поднимается из царства мертвых, которому по праву принадлежит, в царство живых – с целью дать смерть. Шахтер спускается из царства живых в царство мертвых с целью добыть то, что людям жизненно необходимо.

Наконец, героиня беременна — не мелодией, не идеей, а живым ребенком. Сама она считает, что беременность наступила от «залетевшего к ней ласточкой голоса». Позволю себе и в этом усомниться. Фаринелли дважды мертв – как мужчина и как человек. А Носферату – не просто жив, он полон жизненных сил, он ее оплодотворяет «свыше нормы». Другой вопрос в том, что при такой «любви» предпочтешь считать отцом ребенка хоть случайно залетевшую ласточку, только не собственного мужа. Надо, впрочем, отдать должное нашей мечтательной героине и изобретенной ею высокохудожественной версии с легким налетом декаданса.

-Будет сын? Значит, будет шахтером.

С точки зрения героини, ее сын обречен на вовлечение в дурную бесконечность, этакий цикл самоподдерживающейся кондовости – в то, что она сама называет «веком Носферату». Несчастная женщина испытывает обреченность: из этого замкнутого круга не вырваться, даже акт единичной измены, оказывается, работает на продолжение естественного порядка вещей.

Этот естественный порядок, замкнутый круг, действительно существует. Называется он человеческой жизнью: рождение, труд, любовь, дети, смерть. Носферату действительно бессмертен, но это не извращенное посмертие вампира, а живое бессмертие человеческого рода.

***

Если все же сделать предположение, что стихотворение Елены является зеркалом оранжевой алхимической измены – будущее этой измены представляется удивительно бесперспективным.

Во-первых, страшный донбасский шахтер, согласно стиху, чувствует себя прекрасно и полон сил.
Во-вторых, героиня «остается в Краснодоне». Она понимает, что ее любимый давно похоронен, и в Европе ее никто не ждет.
В-третьих, не так уж важно, от кого был зачат ребенок – вскормит его все тот же терриконовый сосок и будет он, по-видимому, действительно шахтером.

Носферату побеждает по всем позициям, и, как положено не отягощенному рефлексией мужлану, сам этого не замечает.

2007 год



Любимый Струк

Сегодня прочитала, как многоуважаемый и горячолюбимый Аpplecrysis развенчал миф о хозяйственнике Струке. Он побаловал картинками, я же хочу ответить стихами, которые прочла в газетке Юбилейная +, 6 (41) номер.

НАШ ГОЛОВА

Наш голова поселка Юбилейный
Для нас дороже всех голов.
Воздвиг он славу о себе довольно
громко
В отличии от бывших всех голов.
Мы защитим, мы станем все
стеною
От произвола городских властей
От возмущенья, мы побежим
гурьбою
Спасать Струка от вражеских очей
Он как отец, как доблестный
спаситель
Дает нам воду и тепло, и свет.
У нас об этом знает каждый
житель
Недаром возглавляет он совет!
Струк дарен богом, дарен нам
судьбою,
Он — наша жизнь и добрая мечта,
Врагам его и нашим не дадим
покою,
Пробьем дорогу света и добра.

Виталий Никишин,
пос. Юбилейный.

НАШ ЛЮБИМЫЙ СТРУК
Идешь по улице и слышишь,
То тут, то там стук –
То порядочек наводит
Наш любимый Струк!
Носа он не задирает,
С людьми в ногу идет,
Его ценит и уважает
Поселковый наш народ!
Если праздник подошел,
Любая, скажем, непогода –
Он на праздник приглашает
Очень множество народа.
Кашу варит только сам,
Всех пивом угощает,
С любовью он печет блины,
Старичков всех уважает.
Очень добрый человек он,
Каждый это должен знать!
Он для нашего поселка,
Скажем, и отец и мать!

Вера Миколайтис,
пос. Юбилейный.

 

PS Остается признать, что любовь иррациональна.



Ветер

Мне кажется, что этот ветер с моря
Случайно залетел в наш жаркий город,
Затерянный среди степей широких,
Где ковыли, как пенистые волны.
И я его вдыхаю каждой порой,
И в легких расцветают альвеолы,
И я плыву касаткой пешеходной,
По улицам пустынным запыленным,
А город вымер, опаленный зноем,
В зените солнце — августовский полдень,
И невозможно надышаться вдоволь
Нежданным и спасительным муссоном.
Но солнце лишь коснется горизонта
И выползают морлоки шахтеры
Из темных нор, глубоких и бездонных,
Чтоб промочить запекшееся горло
Холодным ядовитым самогоном.
Здесь, в городе основанном шпионом,
Чтобы карронады плавить в дымных горнах,
И заливать поля сражений кровью,
И побеждать в давно забытых войнах,
Здесь в городе, что вырос из завода,
Чье сердце бьется медленно и ровно,
Такая нежность вдруг нисходит с небосвода,
Что слез сдержать не в силах терриконы.
А я сижу на площади Героев,
Потягивая ледяной джин-тонник,
Гляжу на небо и мечтаю о потопе:
Ты будешь с Ноем в его новом доме,
Я за бортом, мы как обычно порознь.
Тебе — пусть счастье, мне — покой и воля.
Но нет дождя, а только ветер с моря.



Подарил ты мне дивное платье

***
Подарил ты мне дивное платье
Со словами: “Тебя люблю я”.
Я оделась в твои объятья,
Я оделась в твои поцелуи.

Одевали меня твои руки,
Твои губы и нежные взгляды.
Сладким зноем любовной муки
Были наши сердца объяты.

В ласках нежных твоих утопая,
Словно роза в росе на рассвете,
Знала я, что носить, не снимая,
Это платье до самой смерти.

Пусть над нами поют: “Аллилуйя”,
Повенчались мы в храме счастья.
Я оделась в твои поцелуи,
Я оделась в твои объятья.



Пенициллин и Калашников

Пенициллин и Калашников — два символа борьбы.
Сергей Жадан

Калашников (мужская партия)
Прилетел ко мне ангел, и спросил,
Распаковывая багаж:
-Чем хочешь изменить ты этот мир?
-Вот крест, а вот калаш…

Они говорят “бандформирование”,
А я — “профсоюзная ячейка”
Бойцовский клуб, как у Чака Паланика
И близится время Че.

Что мне, Родина, от нежных твоих подсолнухов,
От жарких твоих чернобрывцев?
Сквозь зубы шепчу я: Господи,
Раньше наши молитвы навзрыд
К тебе доходили, вроде бы,
А сейчас адресат будто выбыл,
Оставив свои чертоги.
И думаешь, а был ли Бог?
А может быть и не было никакого Бога.

Разрастаются супермаркеты,
Разрастаются, как грибы
Эти храмы капиталистического патриархата.
Под шртих-коды подставим лбы.
Что не продано, будет пропито,
Что не пропито, будет просрано.
Думалось — будет независимая и соборная,
Оказалось — босая и голая.

А у власти сейчас засранцы,
Мыслящие в одном ключе,
Они говорят -бандформирование,
А я — профсоюзная ячейка.

Родина, мне казалось у тебя молоко на губах не обсохло,
А теперь мне видится — это сукровица.
И я бы сказал, что сука ты,
Да скорее язык отсохнет,
Люблю я твои подсолнухи,
И жаркие чернобрывцы,
Зачем ты сердце мне начиняешь порохом,
Неужели ты не боишься взрыва?

Мне снилась Повстанческая армия
Во главе с Команданте Че,
Они говорят — бандформирование,
А я — профсоюзная ячейка.

Наши заводы стоят,
Наши фабрики разворованы,
Легкокрылые эльфы — давно в Европе,
А родину называют Мордором,
Где же ты, око Сауроново,
Затерялось среди подсолнухов,
среди чернобрывцев?
В топку Толкиена!
Пока мы молоды,
Перепишем эту историю
Или впишем свои страницы.

Помните: “Мама — Анархия,
Папа -стакан портвейна”
Они думают — мы — бандформирование,
А мы — народное сопротивление.

“Як умру, то поховайте”
Среди подсолнухов,
Среди чернобрывцев,
С чем тебе однозначно повезло, моя Родина,
Так это с твоим народом,
Многотерпеливы мы, украинцы.

Они говорят: не надо крайностей,
Зачем тебе калаш на плече?
А я говорю о солидарности
И о том, что не хватает нам профсоюзных ячеек.

 

 

 

 

 

Пенициллин (женская партия)
Прилетел ко мне ангел, и спросил,
Распаковывая багаж:
-Чем хочешь изменить ты этот мир?
-Вот крест, а вот калаш…

У милого глаза как незабудки,
И капельницы в две руки,
Я с ним сижу уже вторые сутки
И по часам меняю “проводки”,

Сказали мне бандитская разборка,
А он шептал, что это был протест,
Лишь с площади сошла волна народа
И оказался рядом Красный крест.
Потом его всего в крови на Скорой
В ургентную, где нет свободных мест.

Сердце лучше бы ты оглохло
А не сочилось болью и сукровицей,
Я знаю как тебе плохо,
Но что тебе прописать? Революцию?
Чтобы пылало подсолнухом,
Пламенело чернобрывцем.
Или зажмуриться,
Закрыть глаза — не видеть, не слышать, не знать,
Винить правительство, масонов, Путина,
Эпоху,
Но не себя,
Пить валерьянку,
Сидеть на инъекциях,
Сердце, зачем ты сочишься страданием,
От этого ведь ничего не изменится.

Сказали мне бандитская разборка,
А он твердил, что это был протест,
Когда пустили после остановки
Мы его сердце – это не конец.
На раненной груди татуировка —
Девиз забытый: Воля или Смерть.

Я капаю ему антибиотик
И слезы тихо капают с ресниц,
С каким сражался Молохом,
Мой Дон Кихот,
За что он отдал жизнь?

Шептал он мне —
Сестра, моя отныне,
В несчастной и больной нашей стране
В родимой неньке Украине
В неравной изнуряющей борьбе
В сраженьи с мельницами ветряными,
Что есть у нас ?
Как говорил поэт,
Калаш и куб пинецилина?
Нет ничего. Лишь верность есть
Себе,
Нашим Подсолнухам
И Чернобрывцам!
Так помоги мне
Снайперша со шприцем!

Эх, подсолнухи мои,
Да, чернобывцы
Сердце, чому ти не твердая криця?
Будь ты в броне,
Как легко бы жилось мне
В этой стране,
Что как та “простигосподи”.

Сердце, чому ти не твердая криця?
А мягкое теплое, будто синица.
Сердце — ты главная мышца
Бойца!
Будь себе верным иди до конца.



Рижский дивертисмент. Черный лебедь

«Возможно, это было заказное убийство. Но он сказал, что просто не мог терпеть громкий хруст попкорна» — Из рассказа Винетты.

В огромном зале их было двое.
Шел «Черный лебедь». Дневной сеанс.
Но ощущение было такое,
Что это вовсе и I MAX.
Он посмотрел на его затылок,
А после взгляд перевел на экран.
На сцене выплясывала балерина,
А он о любимой своей вспоминал.
Он ждал ее в нетерпеньи сильном, —
Билеты были в последний ряд.
Когда узнала, она смутилась,
Сказав: «Я рада». И он был рад.
Потом добавила: «Буду примой.
Сегодня дали мне главную роль».
Он вспоминал и невыносимо
В нем шевелилась давняя боль:
Как руки тонки,
Как очи томны…
Зачем таких забирает смерть?
Сосед впереди захрустел попкорном,
Слишком громко,
Чтобы терпеть…

Кинотеатр назывался «Рига».
Теперь на месте его Бизнесцентр.
Он вышел, не дожидаясь титров.
И бросил в урну с глушителем пистолет.