Архив метки: 2012



«Анестезия»

3_обложка Анестезия

«Анестезія» — це антологія поезії проти болю та смерті, справжні живі спогади, листи на той світ.

У книзі зібрані твори восьми авторів з України, Литви та Латвії, яких об’єднало прагнення привернути увагу суспільства (та влади) до проблем невиліковно хворих людей, що живуть з нестерпним болем та розповісти про свій власний досвід.



2012. Краткие итоги )

Книга года – Братья Карамазовы. И если бы мне нужно было захватить что-то с собой в Ковчег (это я об опросе Давления света), я бы взяла с собой эту книгу.
Самой трудное в этом году — схватка с бытом, сбегать все труднее. Где та легкость и воздушность, которой я жила?
Покупка года – квартира.
Путешествие года – однозначно, Лейпцигская книжная ярмарка.
Что еще себе в копилку могу внести? Луцк и знакомство с Журбой ))) (это фамилия) и поэзия Дайнюса Гинталаса, которого переводила.
Разочарование года – УДАР и Виталий Кличко, с молчаливого одобрения или незнания (о эта наивность до сих пор во мне есть) до сих пор не выплачена зарплата работникам штабов в Луганской области.
Дара начала ходить на пение и танцы, Ваня снялся в анимационном фильме про молодогвардейцев «Наши».
Фил )) не любит, когда я рассказываю его секреты, поэтому, молчок.

Пытаю писать прозу, с этим начинанием и связываю основные творческие планы на 2013. Но об этом отдельно.



Ветер

Мне кажется, что этот ветер с моря
Случайно залетел в наш жаркий город,
Затерянный среди степей широких,
Где ковыли, как пенистые волны.
И я его вдыхаю каждой порой,
И в легких расцветают альвеолы,
И я плыву касаткой пешеходной,
По улицам пустынным запыленным,
А город вымер, опаленный зноем,
В зените солнце — августовский полдень,
И невозможно надышаться вдоволь
Нежданным и спасительным муссоном.
Но солнце лишь коснется горизонта
И выползают морлоки шахтеры
Из темных нор, глубоких и бездонных,
Чтоб промочить запекшееся горло
Холодным ядовитым самогоном.
Здесь, в городе основанном шпионом,
Чтобы карронады плавить в дымных горнах,
И заливать поля сражений кровью,
И побеждать в давно забытых войнах,
Здесь в городе, что вырос из завода,
Чье сердце бьется медленно и ровно,
Такая нежность вдруг нисходит с небосвода,
Что слез сдержать не в силах терриконы.
А я сижу на площади Героев,
Потягивая ледяной джин-тонник,
Гляжу на небо и мечтаю о потопе:
Ты будешь с Ноем в его новом доме,
Я за бортом, мы как обычно порознь.
Тебе — пусть счастье, мне — покой и воля.
Но нет дождя, а только ветер с моря.



Вранці

Тремтять дерева буйні і стрункі,
То плаче сад розпещений дощами,
Краплини величезні, як бруньки,
Бринять відлунням нашого прощання.

Я марила тобою у ві сні,
Та ранок йде  звитяжно  і неспинно,
На підвіконні згадкою про ніч
Ясніє біла зірочка ясмину.



Пенициллин и Калашников

Пенициллин и Калашников — два символа борьбы.
Сергей Жадан

Калашников (мужская партия)
Прилетел ко мне ангел, и спросил,
Распаковывая багаж:
-Чем хочешь изменить ты этот мир?
-Вот крест, а вот калаш…

Они говорят “бандформирование”,
А я — “профсоюзная ячейка”
Бойцовский клуб, как у Чака Паланика
И близится время Че.

Что мне, Родина, от нежных твоих подсолнухов,
От жарких твоих чернобрывцев?
Сквозь зубы шепчу я: Господи,
Раньше наши молитвы навзрыд
К тебе доходили, вроде бы,
А сейчас адресат будто выбыл,
Оставив свои чертоги.
И думаешь, а был ли Бог?
А может быть и не было никакого Бога.

Разрастаются супермаркеты,
Разрастаются, как грибы
Эти храмы капиталистического патриархата.
Под шртих-коды подставим лбы.
Что не продано, будет пропито,
Что не пропито, будет просрано.
Думалось — будет независимая и соборная,
Оказалось — босая и голая.

А у власти сейчас засранцы,
Мыслящие в одном ключе,
Они говорят -бандформирование,
А я — профсоюзная ячейка.

Родина, мне казалось у тебя молоко на губах не обсохло,
А теперь мне видится — это сукровица.
И я бы сказал, что сука ты,
Да скорее язык отсохнет,
Люблю я твои подсолнухи,
И жаркие чернобрывцы,
Зачем ты сердце мне начиняешь порохом,
Неужели ты не боишься взрыва?

Мне снилась Повстанческая армия
Во главе с Команданте Че,
Они говорят — бандформирование,
А я — профсоюзная ячейка.

Наши заводы стоят,
Наши фабрики разворованы,
Легкокрылые эльфы — давно в Европе,
А родину называют Мордором,
Где же ты, око Сауроново,
Затерялось среди подсолнухов,
среди чернобрывцев?
В топку Толкиена!
Пока мы молоды,
Перепишем эту историю
Или впишем свои страницы.

Помните: “Мама — Анархия,
Папа -стакан портвейна”
Они думают — мы — бандформирование,
А мы — народное сопротивление.

“Як умру, то поховайте”
Среди подсолнухов,
Среди чернобрывцев,
С чем тебе однозначно повезло, моя Родина,
Так это с твоим народом,
Многотерпеливы мы, украинцы.

Они говорят: не надо крайностей,
Зачем тебе калаш на плече?
А я говорю о солидарности
И о том, что не хватает нам профсоюзных ячеек.

 

 

 

 

 

Пенициллин (женская партия)
Прилетел ко мне ангел, и спросил,
Распаковывая багаж:
-Чем хочешь изменить ты этот мир?
-Вот крест, а вот калаш…

У милого глаза как незабудки,
И капельницы в две руки,
Я с ним сижу уже вторые сутки
И по часам меняю “проводки”,

Сказали мне бандитская разборка,
А он шептал, что это был протест,
Лишь с площади сошла волна народа
И оказался рядом Красный крест.
Потом его всего в крови на Скорой
В ургентную, где нет свободных мест.

Сердце лучше бы ты оглохло
А не сочилось болью и сукровицей,
Я знаю как тебе плохо,
Но что тебе прописать? Революцию?
Чтобы пылало подсолнухом,
Пламенело чернобрывцем.
Или зажмуриться,
Закрыть глаза — не видеть, не слышать, не знать,
Винить правительство, масонов, Путина,
Эпоху,
Но не себя,
Пить валерьянку,
Сидеть на инъекциях,
Сердце, зачем ты сочишься страданием,
От этого ведь ничего не изменится.

Сказали мне бандитская разборка,
А он твердил, что это был протест,
Когда пустили после остановки
Мы его сердце – это не конец.
На раненной груди татуировка —
Девиз забытый: Воля или Смерть.

Я капаю ему антибиотик
И слезы тихо капают с ресниц,
С каким сражался Молохом,
Мой Дон Кихот,
За что он отдал жизнь?

Шептал он мне —
Сестра, моя отныне,
В несчастной и больной нашей стране
В родимой неньке Украине
В неравной изнуряющей борьбе
В сраженьи с мельницами ветряными,
Что есть у нас ?
Как говорил поэт,
Калаш и куб пинецилина?
Нет ничего. Лишь верность есть
Себе,
Нашим Подсолнухам
И Чернобрывцам!
Так помоги мне
Снайперша со шприцем!

Эх, подсолнухи мои,
Да, чернобывцы
Сердце, чому ти не твердая криця?
Будь ты в броне,
Как легко бы жилось мне
В этой стране,
Что как та “простигосподи”.

Сердце, чому ти не твердая криця?
А мягкое теплое, будто синица.
Сердце — ты главная мышца
Бойца!
Будь себе верным иди до конца.



Пусть печаль будет светлой

***
Пусть печаль будет светлой, как небо в июле,
А прощанье коротким, как день в декабре.
Наше детство осталось на старом дворе,
Где мечты сумасшедшие наши заснули,

Где качели взлетали до самых небес,
Где орехом неспелым я красила губы…
Мы взрослели, но как же несчастны мы без
Этой сказки, которую смели придумать.

Что осталось? Лишь фантики мятных конфет,
Связка писем к тебе в запредельные дали,
Только там не случается светлой печали,
Но тебя там давно уже нет.



Други

Где вы, други? Те, что поддержат меня добрым словом,
комментом,
звонком в пол второго
ночи, бокалом пенным?
Тишина. Я сама.
На емейле лишь спам.
Остается старая компания —
Маяковский, Бродскийй да Мандельштам.



Мои самолеты

Ф.

Мои самолеты, как птицы из стали,
Мои самолеты сегодня устали,
АС Пушкин подбит, полыхает как гений,
Не справился с мертвой петлею Есенин,
И с верного курса сошел Маяковский,
Впал в штопор и в землю ввинтился Высоцкий,
Неотвратимым жестоким тараном,
Будто песчинку смело Мандельштама,
А я каждый раз возвращаясь на базу,
К тебе, забываю, что я камикадзе.



Яблучний вірш

Ти наді мною, наче небо Канта:
зірки очей, і місяць-молодик, —
то твій кадик, то яблуко Адама,
від нашого спокусника привіт.
Ми все частіш вдаємося у гріх,
Як перша жінка й перший чоловік,
Їмо солодке яблуко кохання.
Хай буде так, поки існує світ,
Жадане небо і закон моральний.



Напам’ять

Ф.

Я вивчила напам’ять твоє тіло,
Немов, одну із молитов,
Яку я шепотіла
Знов і знов.
Я знаю всі його помилки,
І перші зморшки,
Болісні й милі,
Всі шрами й родимки,
І непомітні
Зовні
Сліди цілунків —
Ці стигмати незагойні
Любовні.